…мне снился `дома порог.
взволнованным стоял я на его крыльце…

Раздвигая пространство дверного проема,
спотыкаясь об косяк, поднимался немым
по волнам восторженной памяти
все глубже и выше
к черноте Уральского хребта,
где за хмуростью седых бровей
притаились чахлые огоньки "совхоза НКВД",
названного так в вечную память тех,
кто никогда не сажал на его полях картошку…

…когда кончилась война,
и куда мы вернулись…
из дома!..

…и я во сне видел порог дома!..
Только смутной была эта картина,
ибо гарь паровозного дыма
застилала глаза, и слезились опухшие веки,
и рыдала басами гармошка…

Руки сами тянулись к Югу,
пропахшему смехом лаванды.
Руки тянулись к Богу,
который – тогда уже – гордо,
впряженным в общую упряжь,
выряженным в сирые блузы,
вместе со всеми —
по  образу и подобию –
строил мировую коммуну…

…когда кончилась война,
и когда мы вернулись…
из дома!..

…а я и вовсе не спал этой ночью!
Я также стоял перед дверью.
Но дверь была заколочена,
или заперта на засов изнутри…

Подойдя к заветному тыну,
слышал я как квохтали куры,
громыхнула цепью собака,
и зашелся в кашле петух…
Всюду пахло сухим сеном,
свежим сеном, жарким телом…
женским телом – душистым мылом,
жаркой банькою и молоком…
Я стоял пред закрытой дверью…
— Дом отца догорал за нею!.. –

куда я возвращался с неба,
когда отгремела война!..

…и я не вернусь с неба.

Облака отрыдают дождями.
И Стожары стекут ручьями.
Их проглотит ночная мгла.
Позабытыми станут годы,
дым проклятий сотрут подошвы.
Обелиска свинцовый камень
мхом покроется, и тогда…

ничего нет дороже жизни.
— города можно вновь отстроить! –
Человека вернуть невозможно.
Человек ушел навсегда!

Галстуком красным породнился я с вами,
дети сломленного лета,
дети скошенного луга,
дети, презревшие смерть,
выставленные за дверь,
выставленные напоказ,
выброшенные в пустоту…

Ощутившие вкус молока Родины –
милые, доверчивые сосунки –
вброшенные Ею в ужас распятия.


     Россия – мать средь матерей!..
     Найдешь ли ты нежней и ласковей России –
     Родины моей!..