Дмитрий Анатольевич Медведев приехал на мой родной Журфак.
Говорил о том, что он дал кому-то по зубам (видимо, Грузии), что мы кормим бывшие советские республики.
Почему мы их кормим — непонятно. Может быть, лучше собственных пенсионеров накормить.
Вообще, комментировать нашего президента в последнее время мне как-то неловко. Мне кажется, с ним что-то происходит. Может, помощь какая нужна? Он, видимо, сильно устал.

Еще один мой любимец — Никита Сергеевич Михалков.
Восхищаюсь его гением самопиара.
Выступает по ТВ. Рассказывает, как он сотрудничает с композитором Эдуардом Артемьевым (цитирую на память, но за смысл отвечаю):
— Он напишет музыку, а мне не нравится. Тогда я нахожу засаленные, выброшенные им листочки с нотами, черновички, вот оно — здесь гениальная музыка!
То есть Михалков как бы восхищается Артемьевым. На самом же деле — он восхищается собой. Получается, что и в музыке он разбирается лучше всех.
Чудесный человек. И главное — очень успешный. Что будем делать? Завидовать будем.

Мне жалко Каддафи.
Ни о какой демократии никто не думает. Всем нужна нефть. Легкая и быстрая нефть.
А погибшего в бою человека нужно похоронить. Просто похоронить.
…Лучше в Ливии не будет.

Встретились, как обычно, возле памятника Пушкину.
— Привет!
— Привет!
— Деньги принес?
— Да, конечно. Спасибо тебе, что выручила.
— Не за что. Позвони мне на следующей неделе, может быть, кофе где-нибудь попьем. Хорошо?
— Хорошо.
— Ну все, я бегу, у меня заседание в Госдуме. Потом улетаю на семинар в Гонолулу.
— Счастливого пути!
— Что? Что? Не поняла…
— Счастливого пути!
— А… Спасибо! Ну давай, до встречи.
— До встречи.

Москва, 1987 год.
Евгений, 23 года, женат. Виталий, 47 лет, холост. Они научные сотрудники в музее пролетарского писателя Николая Мужественного.

Евгений: Виталий, сегодня у нас будут экскурсии?
Виталий: Нет, сиди отдыхай. Я сейчас пойду в магазин, тебе что-нибудь купить?
Евгений: Нет, не надо. Мне жена собрала еды.
Виталий: Везет тебе, жена о тебе заботится.
Евгений: Да, у меня жена прекрасная. А ты почему не женишься?
Виталий: Так я был женат, много лет, у меня уже внуки.
Евгений: Ты любил жену?
Виталий: Да, конечно. Но я любил и других женщин. У меня всегда были параллельные романы…
Евгений: Зачем?
Виталий: Во-первых, мы были с женой в гражданском браке, жили на разных территориях. И чтобы сохранить наш союз, я вынужден был иметь запасные аэродромы. На всякий случай. Чтобы сохранить баланс сил. Чтобы не выяснять отношения с женой, когда она в дурном расположении. В общем, я ни с кем старался не ссориться.
Евгений: Извини, конечно, но, может быть, ты никого не любил?
Виталий: Может быть. Но разве любовь — это главное? Главное — это интересы. Знаешь, как капиталисты говорят, важны рынки сбыта. Вот мне надо было куда-то девать свою плотскую энергию. Следовательно, я обязан был иметь разные варианты. А вдруг у жены плохое настроение? К тому же она нередко вообще уходила от меня.
Евгений: Я где-то читал, что такой принцип называется любовная пирамида.
Виталий: Не знаю. Я ни о чем не жалею.
Евгений: Но ты ведь сейчас один.
Виталий: Ну почему? Я со всеми остался в хороших отношениях. И сын, и внуки ко мне очень хорошо относятся. Да и жена часто звонит.
Евгений: А если бы начать начала? Как бы ты прожил?
Виталий: Точно также. Хотя, наверное, я бы уехал из страны. Жил бы в Америке, Франции, Италии. Или, может быть, в Индии.
Евгений: Ты думаешь, там было по другому?
Виталий: Не уверен, поэтому я никуда и не уехал.

Скит под Красноярском.

Старец Виталий, 71 год.
Бизнесмен Евгений, разведен, 47 лет.

— Здравствуй, Виталий!
— Здравствуй, друг мой Евгений. Нашел, значит, меня. А я тебя ждал.
— Да, нашел. О тебе ходят легенды. Говорят, ты стал святым.
— Врут, ироды. Грешник я. Прости меня за все, Евгений.
— Да за что же?
— За все прости.
— И ты меня прости.

1996 год, до миллениума еще четыре года, они простые русские тридцатилетние невозвращенцы, они живут в меблированном номере в одном известном французском городе на улице Бургон. В этом отеле без звезд две комнаты — спальня и совмещенный санузел. И денег практически нет, и нет будущего, и есть только крошечная, малюсенькая надежда, что возможно завтра будет лучше. И он получит приглашение в Штаты в Университет, и ее пригласят во французский театр или, на худой конец, кабаре.
А пока они вдвоем, и она раздевается, и зачем-то показывает стриптиз, кому, с какой стати, он это видел тысячу раз, но она все равно показывает, и постепенно снимает свои белые стринги, и она какая-то невероятная стринго-стар, и ему наплевать на то, что она его не любит, и, может быть, уже завтра она будет делать минет какому-то толстому антрепренеру…
Они лежат на полу, он обнимает ее за худое бедро, кладет руку на бритый лобок, она прижимается к нему и ничего не говорит, ничего не говорит. Уже скоро наступит утро, уже скоро наступит миллениум. И, может быть, им еще повезет.