Ухожу, убегаю отсюда.
Я давненько хотел убежать.
И хорошая девочка Люда
Не сумеет меня удержать.

Ухожу в этот дачный, сосновый,
В этот грядочный сад-монастырь.
Умиленный сосновою мовой,
Я забуду про город-упырь.

Я забуду о медиа-рынке,
Я забуду поточную гнусь.
И восторженно каждой травинке,
Каждой грядке своей поклонюсь.

Что тут поделаешь? Да, я такой —
Пьяный и странный. От жизни балдея,
Я по Фонтанке иду до Тверской,
А по Тверской я иду до Бродвея.

Крутится-вертится шар голубой,
Песенка эта, похоже, о чуде.
Черти меня искушают гурьбой,
Смерти желают добрейшие люди.

Но оживает, как нежность, вода,
Но оживают прибрежные камни.
Я бы не против уйти в никуда,
Только, похоже, еще не пора мне.

Ангел парит над Москвою-рекой,
Ангел парит над Невой и Гудзоном.
Что тут поделаешь? Да, я такой —
Я не дивлюсь никаким закидонам.

А чего мне таить? Я счастливый болван,
Сам себе господин — я не выбился в боссы.
Если мне позвонит хитрый пранкер Вован,
Я отвечу на все — без утайки — вопросы.

Сколько всякой написано галиматьи
Обо мне (да и мной, стихоплетом) — до черта.
А чего мне таить — вот ладони мои,
Вот лицо, вот мой дом возле Аэропорта.

Я иду по земле и тихонько пою,
И сажаю не граждан, а сосны и розы.
А чего-то таить, жизнь шифруя свою,
Нет такой для меня бессердечной угрозы.

Жаль — не умею речисто я
Мысли свои выражать.
Речка моя неказистая
Будет куда-то бежать.

Будут коровы бокастые
Воду из озера пить.
Будут таджики рукастые
Дачникам что-то чинить.

Буду, как мальчик, учтиво я
Сосны свои созерцать,
Будет кормить молчаливая
Добрая яблоня-мать.

Будут крыжовник, смородина…
Будет рубцовская Русь…
Рузская малая родина,
Я непременно вернусь.

Извне — оттуда — вот она,
Россия — свет — восторг.
Россия — это Оптина,
А не оптовый торг.

Россия — сила Божия
И жар, и холода.
И дурь, и  бездорожие…
И счастье, и беда.

Не сгибается рука, загибается процессор,
Завершается игра, приближается финал.
Я —  профессор кислых щей, глупых поисков профессор,
Я —  как прежде, мальчуган и в футбол не доиграл.

Снятся мама, папа, брат, старый добрый дом в Кускове,
Деревенская земля на окраине Москвы.
Печь съедает чурбаки, мама — юная — готовит —
фрикадельки, пирожки, суп (ушица) из плотвы.

Папа чертит чертежи, брат шалаш из раскладушки
Мастерит, а я сижу, радостно гляжу в окно.
Вижу важных снегирей — красногрудок —  на кормушке,
Папа им насыпал корм: крошки хлебные, зерно.

Завершается игра, и внимательно и строго
На часы арбитр глядит, беспощадный, как Джавдет.
…Снятся мама, папа, брат, снится дальняя дорога.
Мне сегодня пятьдесят или пять (счастливых!) лет.

Я ошибся — я в ответе.
Заявляю, точно ТАСС:
Я живу на белом свете,
Извините, в первый раз.

Все впервые, все не просто,
Часто нелады с башкой.
И по всем стандартам ГОСТа —
Я какой-то не такой.

И пути порой кривые,
И — дурак — не слушал мать.
Все не просто, все впервые.
И впервые — помирать.

Непонятки, тоска, перепалки,
Догонялки за грешной мошной…
Целый день бы смотрел, елки-палки,
Фильм какой-нибудь глупый, смешной.

Я устал от стервозных клиентов,
На меня нагоняющих страх,
Я устал от нервозных комментов
В социальных безумных сетях.

Только паузы нет, и надежде
Я сказать ничего не могу.
Остается бежать — так как прежде —
Остается упасть на бегу.

Ухожу, убегаю отсюда.
Я давненько хотел убежать.
И хорошая девочка Люда
Не сумеет меня удержать.

Ухожу в этот дачный, сосновый,
В этот грядочный сад-монастырь.
Умиленный сосновою мовой,
Я забуду про город-упырь.

Я забуду о медиа-рынке,
Я забуду поточную гнусь.
И восторженно каждой травинке,
Каждой грядке своей поклонюсь.

— Потом не будет слуг и бар,
И денежного бремени.
Потом новатор Аватар
Найдет кильватер времени.

И оживет, воскреснет брат,
Простясь с холодной ямою.
— Но только много лет назад
Твердили то же самое.

Грешен — успешен. Но я не хочу…
Сам над собою, как шут, хохочу.

Грешен — потешен, как дрогнувший князь.
Сам над собою рыдаю — стыдясь.

Сам над собою — и сам по себе.
Тихо в моей электронной избе.

Может, это и предательство,
Или просто я иссяк?
Хочется закрыть издательство
И уехать в Слынчев Бряг.

Хочется забыть про фортели
«Дружбанов» моих лихих,
Нервы мне они попортили,
Хочется забыть про них.

Хочется чтоб гладиолусы
Выросли в саду у нас
И на рейсовом автобусе
Ездить с внучкою в Бургас.

Хочется — ах, перехочется.
Бизнес — это кандалы.
И душа ночами корчится.
Да и дни невеселы.

Холод, морские ветра не сдаются.
Это нормально, так заведено.
Я же не мальчик, чтоб кукситься, дуться.
Я не ложусь, как подлодка, на дно.

В море не будет теплее и легче,
Холод-разрядник идет на рекорд.
Но впереди долгожданные встречи,
Теплый, родной и спасительный порт.

Скончался поэт — огорчился фейсбук,
Три тыщи друзей и три тыщи подруг.

А кто-то и не огорчился ничуть.
Поэт же продолжил неведомый путь.

Живой он был счастлив и счастлив теперь,
Земную закрыв тяжеленную дверь.

Душа отлетела от тела — дыша
Легко и свободно. Спокойна душа.

Люблю похлопать по плечу
Удачу (зычную подругу),
Люблю сказать: «Я заплачу»
И заплатить за всю округу.

Люблю свой град  (большой вокзал);
Чтоб хоть чуть-чуть меня любили.
И жаль (как Беликов сказал),
Что нет со мною рядом Лили.

Но я не плачу (вреден плач
Тем, кто командует парадом).
И яд отдельных неудач
Не назову смертельным ядом.

Да, спору нет — я был кретином,
Я рифму зв(н)ал: любя—губя,
Тушил пожарище бензином,
Крушил — кого ж еще?! — себя.

Да, спору нет — все это было,
Да, спору нет — и стыд, и срам.
А все же ты меня любила.
Везет — и вправду! — дуракам.

Прошли года — я стал умнее
И тише стал ручных мышей.
Но гонишь ты меня в три шеи,
Как злобный дворник — алкашей.

— Потом не будет слуг и бар,
И денежного бремени.
Потом новатор Аватар
Найдет кильватер времени.

И оживет, воскреснет брат,
Простясь с холодной ямою.
— Но только много лет назад
Твердили то же самое.

Друг обманет закадычный —
Как же, как же без обмана?!
Дом развалится кирпичный —
Рухнет поздно или рано.

И — посаженные мною —
Лягут в печь-камин деревья,
Зарастут бурьян-травою
сумасшедшие кочевья.

Я уйду, не скрыв усмешку,
И традиций не нарушу.
Я заброшу в небо флешку,
Так похожую на душу.

Эти гонки — по кругу — обрыдли.
Этот вечный бессмысленный бой…
Я хотел бы смотреть «Ширли-мырли».
И желательно — вместе с тобой.

Я хотел бы лежать на диване,
Я хотел бы лежать на тахте.
Можно даже лежать на поляне —
Но по-детски прижавшись к тебе.

Без тебя — даже лето не лето,
Без тебя — доконает хандра,
Без тебя — ледяная планета,
Без тебя «Ширли-мырли» — мура.

Очеса бы сияли лучисто!
Речь пускай, как захочет, язвит.
Я же понял природой лингвиста
Замечательный женский язык.

Ты ругаешься — это пустое.
Ты шумишь — я ликую: виват.
Обижаться на женщин не стоит.
Понимать — дальновидней стократ.

По лестнице, ведущей вниз,
Иду — босяк — не при параде,
Лохматый, как Давид Луис,
Бухой, как финны в Ленинграде.

Куда иду? Ах, кабы знать!
Как тут понять башкой убогой?
И рядом смерды, рядом знать —
Идем похожею дорогой.

Друзья кричат: маэстро, бис!
Враги клеймят как супостата.
По лестнице, ведущей вниз,
(А, может, вверх?) иду — куда-то.

И все до одури знакомо.
Все воротилось восвояси.
И только секретарь райкома
Отныне в рясе.

Такая грешная, пустая
И безутешная дорога.
А что же делать? Жить — мечтая
И веря в Бога.

Вот пешеход идет московский,
По улице, где смог и гарь,
Иконописный, как Янковский
В лунгинском сильном фильме «Царь».

Вот пешеход шагает прямо,
За ним идут и Бог, и черт,
В районе, может быть, «Динамо»,
А, может быть, «Аэропорт».

Бог всемогущ и черт не даун,
Им интересен пешеход.
А пешеход идет — куда он
Придет? Куда-нибудь придет.

О, симулякр, эффект плацебо,
И голых королей парад,
И дорогого ширпотреба
Тотальный гибельный диктат.

Талант? И что ж? И что ж такого?
Границы правды на замке.
И — велимировское слово
На лунном пыльном чердаке.

Тот вор и тот ворюга…
Сопрут хоть что-нибудь.
И все не прочь друг друга
Немножко обмануть.

Да, здесь такие нравы.
И нет иных забав.
И все, конечно, правы,
Хотя никто не прав.

Наше место — не здесь. Наше время
Завершилось. Но будет потом
Кочевое пугливое семя
Проросло в измеренье ином,

В измеренье ином и пространстве,
Где у всех будет совесть чиста,
В христианском святом мусульманстве,
В мусульманской молитве Христа.

Эти люди бывалые, старые.
И не любят пустых бла-бла-бла.
Помнят дурку они, помнят нары и
Помнят горе — не ведают зла.

Эти люди по-прежнему юными
Остаются — и хронос-хомут
Им не страшен — и ночками лунными
Серенады для женщин поют.

Эти люди живут и, как водится,
Не боятся тюрьмы и сумы.
Сбереги же ты их, Богородица,
Эти люди бывалые — мы.

Покуда я не двинул кони,
Сиречь покуда я живой,
Покуда нежный Морриконе
Парит над снежною Москвой,

Покуда бледные поганки
Не стали блюдом основным,
Покуда сланцевые янки
Не разбомбили третий Рим,

Я говорю: ты сон, ты супер,
Ты лучше всех — с тобой светло.
А я пусть маленький, как гуппи,
Но мне безумно повезло.

Знаю: жизнь уподоблена рингу.
Знаю: жить на земле нелегко.
Но когда ты со мною в обнимку —
Я сильней, чем Владимир Кличко,

Я ученей, чем Даня Давыдов,
Круче, чем Алекперов Вагит,
Из московских смешных индивидов —
Я не самый смешной индивид.

Все сейчас — точно встарь — под Луною,
Я мечты не имею иной —
Чтобы ты засыпала со мною,
Чтобы ты просыпалась со мной.

Эти дни хороши, небывалы.
И — далече от гендерных склок —
Я смотрю, как дурак, сериалы,
Я плюю, как лентяй, в потолок.

У меня есть диван и подушка,
И краюшка, и квасу бадья,
И звонит, слава Богу, Настюшка,
Драгоценная дочка моя.